Невероятная судьба царского шута Балакирева

Мы уже познакомились с судьбой одного "назначенного" шута, опального князя Голицина, о судьбе которого было вот тут: Свадьба шутов в Ледяном доме
Но был при правлении Анны Иоановны еще один персонаж. Вот о нем то и будет рассказ. 
Иван Балакирев — дворянин, гвардеец и острослов, которого при Петре I официально шутом никто не называл.

Зато при Анне Иоанновне его уравняли с карликами и горбунами, дважды тащили в Тайную канцелярию и лично отмеряли ему ежедневную порцию вина. За 64 года жизни он пережил троих монархов, каторгу в Эстляндии, дыбу и в итоге стал «ханом касимовским» — владельцем имения на берегу Оки.Дворянин в шутовской роли
Институт шутовства при российских монархах существовал не одну сотню лет. При Петре I он получил новый масштаб: в штате придворных потешников числились 24 человека. Возглавлял эту братию Ян Лакоста — португальский еврей, бежавший от инквизиции и получивший в награду пустынный остров в Финском заливе и титул «Самоедского короля». Чего, впрочем, он совсем не печалился: при дворе Лакоста был сыт, одет и в почёте.Скоморохи и шуты допетровской эпохи — в отличие от европейских коллег, они не пользовались доверием монархов.
Иван Балакирев происходил из старинного рода, известного на Руси с XVI века. По одной из версий, сама фамилия восходит к татарским словам «бала кире» — «упрямый ребёнок». Его предок служил стольником во внутренних покоях царя Алексея Михайловича, а сам Иван в 1715 году был представлен Петру I и зачислен в Преображенский полк — элитную гвардию, которую царь сформировал ещё в юности.
В шутовской когорте Балакирев не состоял. Официально он так и остался гвардейцем — что позднее подтвердит сама формулировка в его обвинительном заключении: «принял на себя шутовство». Это лаконичное уточнение историки считают документальным свидетельством его неофициального статуса.
Нагой гвардеец и начало карьеры
Знакомство юного Балакирева с царём вышло несуразным. В жаркий летний день его поставили в карауле на берегу Невы. Жара стояла невыносимая, Ваня нарушил устав, снял обмундирование и полез купаться. Вынырнул — и прямо перед собой увидел Петра I со свитой.Портрет Ивана Балакирева. Начало XVIII века. Достоверных прижизненных изображений не сохранилось.
Времени одеться не было. Балакирев выскочил на берег, нахлобучил треуголку, схватил ружьё и, как был — без единой нитки, — бодро отдал честь государю. Пётр расхохотался и велел явиться ко двору.Придворные шуты при Петре I. Балакирев в их штат не входил — и этим разительно отличался от остальных.
Царь не ошибся в выборе: Балакирев оказался острословом от природы. В 1719 году его взяли «для домашних послуг» во дворец. Он выполнял личные поручения, пересказывал придворные сплетни с меткими комментариями и разыгрывал перед царём мини-спектакли — сам писал, сам ставил, сам исполнял все роли. За это некоторые историки называют его первым русским комиком и предшественником жанра стендапа.
Острота как оружие
Балакирев мог шутить без последствий — пока находился под защитой царя. Его реплики расходились по Петербургу и заставляли краснеть тех, кто узнавал себя в персонажах. Иван шутил и над самим Петром. Новую столицу, любимое детище государя, он однажды описал так:
«С одной стороны море, с другой — горе, с третьей — мох, а с четвёртой — ох!»
За такие остроты царь колотил шута тростью — так, что тому потом приходилось отлёживаться несколько дней. Но в целом их отношения были доверительными. Пётр порой сам подыгрывал Балакиреву, из-за чего некоторые шутки превращались в нечто большее.Иван Балакирев. Гравюра. Шут умел говорить правду власти — прикрывшись маской дурака.
В 1722 году Пётр отправился в персидский поход, взяв Балакирева с собой. На одном из привалов у древнего Касимова на Оке Иван разговорился с местными и узнал: городок три века назад был столицей татарского ханства, а титул правителя давно не занят. Решив позабавить царя, он стал вслух мечтать о возрождении ханства. Пётр подхватил шутку — и пожаловал ему титул «хана Касимовского». Тогда это казалось безобидной игрой.Шутовские процессии Петра I прославились на всю Европу. Балакирев участвовал в царских забавах, не будучи официальным шутом.
Дело Монса: посыльный между любовниками
В 1723 году Балакирева определили ездовым — личным курьером царицы Екатерины. Примерно тогда же у императрицы завязался роман с камергером Виллимом Монсом. Иван оказался в самом центре интриги: через него Монс вёл дела при дворе, а Балакирев передавал тайную переписку между камергером и Екатериной.Екатерина I. Портрет кисти Натье. В 1724 году её роман с Монсом едва не стоил Балакиреву жизни
Пётр долго ничего не замечал. В апреле 1724 года он даже возложил на супругу императорскую корону. А в ноябре того же года грянул скандал. 5 ноября на Балакирева поступил донос: в пьяной откровенности он рассказал ученику обойщика Суворову о своей роли в тайной переписке. Протрезвев, тот немедленно донёс.
Пётр приказал взять Балакирева под стражу. Его подняли на дыбу с выворачиванием суставов — в присутствии царя. Иван сообщил о взятках Монса. Монса казнили. Балакирева как сообщника приговорили к 60 ударам батогами и 3 годам каторги в Рогервике — так тогда называлось место, где сейчас находится эстонский город Палдиски. Не привыкший к физическому труду придворный острослов ворочал там камни и носил брёвна.Наказание батогами. Рисунок 1731 года. Балакирев получил 60 ударов и отправился на каторгу в Эстляндию.
Возвращение и касимовское ханство
В 1725 году Пётр умер. На престол взошла Екатерина I — та самая, чью переписку возил Балакирев. Она немедленно вернула его в столицу, а доносчика Суворова отправила на его место в Рогервик. Иван получил чин прапорщика Преображенского полка и был определён ко двору без конкретной должности.А. Шабанов. «Пётр и Балакирев». Отношения шута и царя были доверительными — и всё же не равными.
В 1726 году Екатерина пошла дальше: пожаловала Балакиреву чин поручика лейб-гвардии, подтвердила его шутовской титул «царя касимовского» и дала право владения бывшими имениями касимовских правителей. Так давняя петровская шутка обрела юридическую силу. Последний «хан» Касимовского ханства получил собственное имение на берегу Оки.
При Анне Иоанновне: из любимцев в «дураки»
В 1731 году на престол взошла Анна Иоанновна. Исключительному положению Балакирева пришёл конец: императрица официально зачислила поручика в штат «дураков», уравняв его с карликами и горбунами. Атмосфера при новом дворе была совсем иной — при Анне шутами управляли как настоящими дурачками, не церемонясь.Императрица Анна Иоанновна. При ней Балакирев из неофициального любимца превратился в штатного «дурака».
Остроумных шуток императрица не понимала. Когда она повысила налоги и народ начал роптать, Балакирев сказал:
«Напрасно гневаешься, матушка-государыня! Надо же народу иметь какое-нибудь утешение за свои деньги!»
Шут немедленно отправился в Тайную канцелярию. Там ему «крепко досталось от кулаков дознавателей». К счастью, Анна была отходчива — утром пожалела и велела вернуть Балакирева в покои с внушением «лишнего не говорить».Лубок, посвящённый Балакиреву. После 1830 года его образ разошёлся по всей России в виде книг, брошюр и лубочных картинок.
Со временем царица стала лучше относиться к Ивану. В 1732 году он женился на дочери посадского человека Морозова, но тесть отказался отдавать обещанное приданое. За шута вступилась сама Анна Иоанновна и обязала Морозова выполнить обещание. Позднее, узнав о проблемах Балакирева с алкоголем, царица запретила придворным его спаивать. Понимая, что совсем бросить пить он уже не сможет, она лично установила ему дневную норму: от своего стола ежедневно отправляла «вина по бутылке, один день красного, а на другой рейнвейну, пива три бутылки».
Шут на пенсии: последние годы в Касимове
В 1740 году Балакирев попросил у Анны Иоанновны длительный отпуск и уехал с женой в касимовское имение. Там его застала весть о смерти императрицы. Больше ко двору Иван не вернулся — да и сам уже не хотел.Иван Балакирев на склоне лет. Последние 23 года жизни он провёл в своём имении на берегу Оки.
Последние 23 года жизни бывший шут провёл в усадьбе на берегу Оки. Занимался хозяйством, выпивал с соседскими помещиками и придумывал разные затеи. Любимым развлечением было «крушение телеги»: Балакирев покупал у крестьян телегу с сеном, распрягал её и сталкивал с высокого речного обрыва. Наблюдая, как телега разваливается в воздухе, а сено плывёт по Оке, он хохотал до упаду.Богоявленская (Георгиевская) церковь в Касимове, 1700 г. За её алтарём — могила Балакирева с безымянным камнем.
В 1763 году Иван Балакирев тихо умер в окружении домочадцев. Его похоронили за алтарём Богоявленской (Георгиевской) церкви в Касимове — первого каменного храма города, выстроенного в 1700 году. Надгробный камень сохранился до наших дней, хотя никакой надписи на нём нет. Имение, у которого не оказалось наследников, Екатерина II пожаловала одному из участников дворцового переворота.
Посмертная слава: анекдоты чужих острословов
О Балакиреве забыли почти сразу после его смерти. Вспомнили только в 1830 году, когда в Петербурге вышло «Собрание анекдотов Балакирева» — книга, изданная К. А. Полевым. Она мгновенно стала бестселлером, а в XIX веке переиздавалась более 70 раз: в толстых журналах и дешёвых сборниках, в прозе и стихах, на лубочных картинках.
Парадокс в том, что большинство историй в этом сборнике к реальному Балакиреву не имеют отношения. Как установили исследователи, они позаимствованы из сборника шуток, переведённого с немецкого ещё в 1780 году, — то есть представляют собой европейский фольклор с русским именем на обложке.Титульный лист «Полного собрания анекдотов шута Балакирева». XIX век. Большинство историй заимствованы из европейского фольклора.
До 1917 года только книг с его именем вышло более сотни. В советское время Балакирев стал персонажем исторических романов, пьес и фильмов о петровской эпохе. В 1973 году Григорий Горин написал о нём пьесу, которую Марк Захаров поставил в «Ленкоме». Спектакль идёт по сей день — и давно перешагнул отметку в 400 показов.Спектакль «Шут Балакирев» в «Ленкоме». Пьеса Григория Горина идёт с 1970-х и давно стала классикой театра
Иван Балакирев прожил жизнь на грани — между смехом и расплатой. Его остроумие было и щитом, и мечом: каждая удачная реплика могла обернуться дыбой, а каждая каторга — новым чином. Он остался символом дерзости и свободного слова при дворе, где правду позволялось говорить лишь в шутку.